20 ноября — день рождения Майи Плисецкой, в 2026 году великой балерине исполнился бы 101 год. Ее привыкли видеть исключительной во всем: в движениях, партиях, любви, умении стоять на своем и праве выбирать, как распоряжаться собственной жизнью. На сцене она была Одеттой и Одиллией, Кармен и Анной Карениной, а за ее пределами — сильной женщиной, которая вела ежедневную борьбу за право называться великой балериной и дарить талант поклонникам. За внешней легкостью и грациозностью скрывалась тяжелая судьба, которая для многих оказалась бы непосильной ношей — не сдаваться помогала любовь. Как дочь «врага народа» стала примой Большого и почему ей приходилось сражаться, даже когда весь мир был у ее ног.
«Я была ребенком своевольным, неслухом, как все меня обзывали»
Майя Плисецкая родилась 20 ноября 1925 года в Москве в еврейской и очень творческой семье. Ее мать Рахиль Мессерер снималась в немом кино под псевдонимом Ра Мессерер, тетя Суламифь и дядя Асаф танцевали в Большом. Отец, Михаил Плисецкий, к сцене отношения не имел: он работал на руководящих хозяйственных должностях (читайте также: В Еврейском музее и центре толерантности покажут «Век Майи Плисецкой»).
В детстве будущая прима совсем не была величественной: «Рыжая, как морковка, вся в веснушках, с голубым бантом в волосах, зелеными глазами и белесыми ресницами», — именно так Плисецкая вспоминала себя, уже будучи взрослой. Однако несмотря на это, во внимании публики девочка нуждалась уже с раннего возраста. Однажды после просмотра спектакля «Любовью не шутят» пятилетняя Майя неделями изображала героев: воспроизводила реплики, подражала манерам. Продолжалось домашнее представление ровно до того момента, как не надоело отцу, который наказал девочку. Правда, мириться пришел уже на следующее утро: «Майечка, ты сердишься? Прости меня, я пошутил. Я тебя люблю». Дочь же, приняв позу «черной женщины», театрально ответила: «Любовью не шутят». Не меньший восторг у юной Плисецкой вызывала и музыка — мелодии будто требовали ее немедленного участия. Однажды, услышав на бульваре вальс из «Коппелии», Майя вырвалась из рук няни и начала танцевать: «Нянька негодовала, но я ее не слышала».
В 1932 году семья переехала в Шпицберген — Михаил Плисецкий получил назначение, работал консулом и возглавлял советские угольные разработки. Летом 1934-го, во время приезда в Москву, Суламифь отвела племянницу на вступительный экзамен в хореографическое училище Большого театра. Свое поступление балерина называла лишенным пафоса и легенд, которые так любят приписывать великим людям: заявлений было немного, от кандидаток ждали подходящих физических данных, музыкальности и артистичности. «Мою судьбу решил незатейливый реверанс, отпущенный мною приемной комиссии», — рассказывала Плисецкая. Председатель Виктор Семенов распорядился: «Эту девочку надо брать», — так в 8 лет детское увлечение заложило фундамент для большого профессионального будущего.
Весной 1937 года отец пообещал взять Майю на первомайскую демонстрацию на Красной площади. Мать готовила дочери праздничный наряд, однако долгожданный праздник неожиданно для всей семьи обернулся страшной трагедией: 30 апреля Михаила Плисецкого арестовали по ложному обвинению в шпионаже — вместо того, чтобы маршировать за руку по улицам столицы, Майе пришлось навсегда прощаться с близким, любимым и очень важным человеком в ее жизни. 8 января 1938 года отца расстреляли — семье о казни даже не сообщили. Правда раскрылась только в 1989 году, после получения справки из Военной коллегии Верховного суда СССР: до этого на руках у родственников были лишь документы о реабилитации Михаила Плисецкого, где значилось, что он скончался в 1941-м от воспаления легких.
А в марте 1938 года неожиданно исчезла и мать. В памяти Майи этот вечер остался не последовательностью событий, а внезапным провалом: они собирались в Большой на «Спящую красавицу», где танцевала Суламифь, но в какой-то момент девочка обнаружила, что осталась совсем одна: «Без мамы. С большим букетом крымских мимоз». После спектакля девочка отправилась прямо к сцене поздравлять тетю, а потом отправилась к ней ночевать, даже не подозревая, что останется надолго.
Плисецкой объяснили, что мать срочно вызвали к отцу, и первое время Суламифь даже посылала племяннице телеграммы от ее имени. На самом же деле Рахиль арестовали и вместе с грудным сыном Азарием отправили сначала в Бутырскую тюрьму, а затем — в Акмолинский лагерь жен изменников Родины. По воспоминаниям Майи Михайловны, подписать обвинения против мужа мать отказалась: «Случай по тем временам героический». Тетя уберегла девочку от детского дома, а второго младшего брата Майи, Александра, взял к себе дядя Асаф.
У Суламифи Майя искала не только приюта, но и материнского тепла: «У Миты я жила, когда мать посадили в тюрьму. И совершенно обожала ее. Не меньше, чем мать, иногда, казалось, даже больше», — вспоминала Плисецкая. Однако искренняя любовь и преданность не защищали от накопленных обид и ссор: с заботой и лаской чередовались унижения и упреки, которые с возрастом девочка переносила все тяжелее. Суламифь часто напоминала Плисецкой, что та находится в зависимом положении: ест ее хлеб, спит в ее постели, носит ее одежду. Однажды, не выдержав, Майя даже написала письмо, в котором пожаловалась на тетю Рахили, запечатала конверт и уже планировала его отправить — остановил неожиданный прилив нежности Миты. Письмо Плисецкая порвала: в тот момент желание поверить, что ее любят, оказалось сильнее накопившейся горечи. Балет будущая прима не оставила — она продолжала посещать училище, живя у той, которая когда-то привела ее на судьбоносный экзамен.
«Но теперь впереди моя собственная война. За место в жизни»
В 1941 году в Москву из лагеря вернулась Рахиль. Майя наконец вновь оказалась рядом с матерью, казалось, что жизнь начнет налаживаться, однако 22 июня началась война. В сентябре семья была эвакуирована в Свердловск: они рассчитывали, что туда же отправится Большой театр, но труппу перевезли в Куйбышев, а училище в Васильсурск. При этом часть артистов и педагогов осталась в Москве, где продолжались и спектакли, и занятия. Плисецкая же осталась без регулярной учебы: «Мало-помалу меня охватила паника. Еще такой год — и с балетом надо распрощаться».
Как только Майя узнала, что в Москве по-прежнему можно заниматься балетом, незамедлительно приняла сложное решение возвращаться. Для въезда в столицу требовался пропуск, которого у нее не было. Мать боялась, что девочку попросту арестуют, поэтому всячески отговаривала ее от поездки, но перспектива упустить время и навсегда остаться без балета пугала Плисецкую гораздо сильнее. Чтобы пройти проверку на вокзале, она пристроилась к пожилому хромому пассажиру и взяла его саквояж: служащие патруля приняли ее за сопровождающую, поэтому пропустили беспрепятственно. Майя незамедлительно вернулась к учебе — в свой выпускной класс ее приняла Мария Леонтьева. Наверстывать упущенное пришлось быстро, прилагая огромные усилия, но уже в марте 1943 года она сдала выпускной экзамен на пятерку и вскоре была принята в труппу Большого театра.
Однако сцена, на которую она так стремилась, встречать ее главными ролями не спешила. Еще будучи ученицей, Майя исполняла сольные партии, однако дядя Асаф Мессерер, руководивший в то время балетом, предложил ей выйти одной из восьми нимф в опере «Иван Сусанин». Будучи не в силах понять такое решение, Плисецкая направилась прямо к нему: «Я раньше не танцевала в кордебалете…» — «А теперь будешь», — ответил он. По ее воспоминаниям родственные связи не просто не помогали продвижению, а скорее даже мешали ему: дядя опасался обвинений в семейственности, поэтому выделять племянницу среди других артисток не спешил.
Довольствоваться лишь маленькими ролями Майя не хотела, хотя, вероятно, правильнее будет сказать, что и не имела такой возможности — нужно было содержать себя и помогать младшим братьям. Чтобы сохранить форму и заработать деньги, она выступала на концертных и клубных сценах Москвы. За один вечер Плисецкая успевала побывать на трех-четырех площадках, переезжая с одной на другую прямо в сценическом костюме — поверх лебединых перьев она повязывала теплый платок, а на ноги натягивала валенки. Постепенно у молодой балерины появилась собственная публика: ее фирменного «Умирающего лебедя» уже просили исполнять на бис.
Постепенно начала складываться и карьера в Большом. Одним из первых успехов стала мазурка в «Шопениане»: ее прыжок вызывал такой восторг, что, по воспоминаниям балерины, на следующие спектакли некоторые поклонники уже приходили специально «на Плисецкую». При этом технику приходилось совершенствовать ежедневно: на занятиях с Агриппиной Вагановой Майя училась точнее выстраивать движения, связывать их между собой, находить нужное положение рук и головы. Природная выразительность постепенно обретала ту отточенность, без которой невозможно было двигаться к главным партиям.
Одной из самых желанных для Плисецкой была двойная партия Одетты-Одиллии в «Лебедином озере», однако главный балетмейстер Леонид Лавровский сомневался, что Маей роль окажется под силу: репетиции прерывались, подготовка сильно затягивалась. Долгожданный дебют случился 27 апреля 1947 года: «Я не верила сама себе, что танцую, что исполнилась мечта», — записала Плисецкая после спектакля. Уже тогда помимо освоения сложной хореографии, будущая прима привносила в партию собственные решения, которые впоследствии будут считаться каноном. На репетициях с Елизаветой Гердт появился знаменитый уход Одетты: Майя импровизировала, делая волнообразные движения рук все шире, и педагог предложила сохранить эту находку — благодаря Плисецкой героиня будто уплывала со сцены. Постепенно в стенах Большого рождалась пластика, по которой зрители узнавали легендарную балерину — ее действительно нельзя было перепутать ни с кем другим.
«Лебединое озеро» принесло Плисецкой признание и стало одной из главных постановок в ее репертуаре. Она начала танцевать не только для ценителей и преданных поклонников, но и для высокопоставленных иностранных гостей, которых приводили в Большой. Однако если представлять советское искусство на родной сцене ей позволяли довольно охотно, то с поездками зарубеж дела обстояли куда сложнее. В 1956 году труппа театра отправилась на гастроли в Лондон — Плисецкую из страны не выпустили. По воспоминаниям балерины, знакомство с британским дипломатом Джоном Морганом вызвало у властей подозрения: сначала за ней установили слежку, а затем закрыли выезд.
Оставшись в столице, Майя Михайловна твердо решила, что обязана выступить в «Лебедином озере» — не только для того, чтобы в очередной раз станцевать любимую партию, но и для того, чтобы опровергнуть все домыслы о причинах ее отсутствия в Лондоне: «Чтобы занять себя, отогнать гадости мыслей, я решила станцевать „Лебединое“ с оставшейся в Москве частью труппы. И еще одно тайное желание свербило. Показать миру, что здорова, в форме и танцую „Лебединое“. Догадывайтесь, сообразительные, почему тут, а не там».
Интерес к постановке оказался настолько велик, что чиновники увидели в предстоящем вечере угрозу публичного протеста против запрета на поездку. По воспоминаниям Плисецкой, перед спектаклем ей звонили из министерства с требованием: «Вы должны предотвратить демонстративный успех, триумф „назло“ ». Екатерина Фурцева, вызвавшая балерину на личную встречу, попросила лично поговорить с поклонниками: «Вы должны обзвонить всех своих поклонниц и поклонников. Объяснить, что будет иностранная пресса. Возможна политическая провокация. Это во вред нашей с Вами социалистической Родине…». Ответ от Майи Михайловны последовал жесткий и лаконичный: «Могу не танцевать, Екатерина Алексеевна…».
Но отказываться от выступления не пришлось, а сдержать восторг публики было невозможно: «Большего успеха в „Лебедином“ на мою долю за жизнь не выпадало», — вспоминала прима. После этого вечера ни у кого не осталось сомнений: у русского балета появилась своя королева, и имя ее — Майя Плисецкая.
«Когда рядом есть человек, делящий твое горе и радость пополам, жизнь становится улыбчивее, светлее, брезжит надежда»
За пределами Большого у Плисецкой была другая, не менее насыщенная жизнь — встречи с писателями, музыкантами и художниками, творческие вечера в кругу общих друзей. В 1955 году в доме Лили Брик она познакомилась с молодым композитором Родионом Щедриным. В дневниковой записи о том вечере его имя появилось почти мимоходом — «был еще композитор Щедрин», однако, вспоминая эту встречу много лет спустя Майя Михайловна признавалась: «Какая-то искра обоюдного интереса пробежала между нами, но тут же затухла». Они постоянно виделись в компаниях, Щедрин даже помогал ей с музыкой для задуманного концертного номера, но по-настоящему сблизились только три года спустя (читайте также: «Люблю вас и скучаю без вас и тоскую ужасно»: реальная история Владимира Маяковского, Лили и Осипа Брик).
Весной 1958-го Плисецкая пригласила его на «Спартака», в котором танцевала Эгину. После спектакля Родион Щедрин позвонил ей, чтобы поделиться впечатлениями, а вскоре они встретились уже в балетном классе: работая над «Коньком-Горбунком», композитор хотел лучше узнать, как устроена жизнь танцовщиков. В тот же вечер он предложил Майе покататься по Москве — эта поездка стала началом большой любви.
Их роман пришелся на непростой для Плисецкой период: очередные надежды не сбылись — за границу ее по-прежнему не выпускали. Отношения с Щедриным не отменяли ограничений, однако помогали переживать трудности намного легче — ей больше не приходилось оставаться с переживаниями один на один: «Когда рядом есть человек, делящий твое горе и радость пополам, жизнь становится улыбчивее, светлее, брезжит надежда», — писала она. Родион Константинович стал тем самым человеком, с которым было можно разделить не только радости сценического успеха, но и то, что всегда оставалось за кулисами: обиды, тревогу и усталость от чужой власти над собственной судьбой.
Тем же летом, в 1958 году, Плисецкая и Щедрин уехали в Карелию — отпуск решили провести в маленьком лесном домике у Ладожского озера. Вдали от Москвы они наконец-то могли побыть только вдвоем — не смущали даже бытовые условия, далекие от безупречных: «В дожди в домике было зябко. Коттедж не отапливался. Крыша чуть протекала. Но мы лучились радостью», — вспоминала Майя.
2 октября 1958 года Майя Плисецкая и Родион Щедрин поженились, зарегистрировать отношения предложила балерина. Свою настойчивость в этом вопросе позднее она объясняла практическими целями: Плисецкая надеялась, что официальный брак наконец заставит властей оставить ее в покое. Однако за расчетом уже тогда скрывалась особая связь и близость, для которой наличие штампа было ненужной формальностью. В то же время молодая семья приняла непростое решение, определившее их дальнейшую судьбу. Еще в конце лета в Карелии Плисецкая заподозрила, что беременна — московские врачи догадку примы подтвердили.
В своих мемуарах Майя Михайловна честно рассказала о сомнениях, которые ее одолевали — в тот период она находилась в смятении: откладывать амбициозные сценические планы не хотелось. Тогда казалось, что к вопросу о ребенке можно будет вернуться позже, ведь прямо сейчас, после «Спартака» она была в прекрасной физической форме: «Танцевать или детей нянчить — выбрала первое. Щедрин без восторга, но согласился», — вспоминала она. Правда, Родиону это решение по началу не казалось таким же очевидным, однако он понимал, что значит для Майи балет и не хотел отдалять жену от призвания. Много лет спустя в разговоре с Владимиром Познером он объяснял: «Но я понимал, почему, и разделял эти опасения, что это в какой-то степени может карьеру поставить под большой знак вопроса. Мы пошли этим путем».
С годами их близость все больше строилась на доверии к тому, что было важно для каждого. Плисецкая, далеко не всякое замечание принимавшая без споров, к мнению мужа прислушивалась и в работе: «Он не балетный, но делал мне такие замечания — ни один педагог балетный настолько точно не говорил. Когда не обращала на них внимания, пропускала мимо ушей, потом жалела…». А когда собственных выступлений стало меньше, с прежним восхищением следила уже за его премьерами и фестивалями: «Сейчас я живу Щедриным», — говорила она.
Их брак продлился почти 57 лет — ровно столько же прожила взаимная и большая любовь друг к другу. В 2012 году в рамках интервью Владимир Познер спросил Родиона Щедрина о трех заветных желаниях. Один ответ он повторил трижды: «Быть вечно с моей женой».
- Источник:
Эфир программы «Познер», 2012 год
«Надо что-то новое, свое сделать. Обязательно новое. Обязательно свое»
Родион Щедрин стал для Майи Плисецкой не только опорой в жизни, но и соавтором ее творческих поисков. Признание публики и положение первой балерины Большого не избавляли ее от чувства, что сценическая жизнь движется по кругу: «Опять „Лебединое озеро“, опять „Дон Кихот“, опять „Спящая красавица“…» — вспоминала она. Знакомые партии по-прежнему приносили успех, но ей хотелось другого: бесконечно возвращаться к уже найденным образом было слишком просто — внутри появилось чувство, что пора найти новые роли, которые позволили бы в полной мере раскрыть талант и индивидуальность.
Мысль станцевать Кармен занимала Плисецкую задолго до появления спектакля. Желание было настолько сильным, что она даже обращалась к Дмитрию Шостаковичу и Араму Хачатуряну с предложением написать музыку, однако осуществить замысел тогда не удалось — не хватало и хореографа, который смог бы найти для этой героини убедительный пластический язык. Идеальный момент пришел в 1966 году, когда в Москве гастролировал Национальный балет Кубы. Познакомившись с хореографией Альберто Алонсо, Майя Михайловна мгновенно поняла — именно он тот самый человек, который сможет поставить ту «Кармен», о которой она мечтала: «Это язык Кармен. Это ее пластика. Ее мир». Музыкальную транскрипцию произведений Бизе взялся сделать Щедрин. Работа продолжалась и за пределами театра: дома Плисецкая показывала мужу новые движения, разученные на репетициях, а он искал в них ритмы и акценты, которые помогли бы выразить характер и драму героини.
Премьера «Кармен-сюиты» состоялась в Большом 20 апреля 1967 года, однако приняли ее совсем не так, как ожидала Плисецкая, привыкшая к бурным овациям и восторженным возгласам. Непривычная советскому зрителю хореография поначалу насторожила даже публику, а уже на следующее утро сообщили, что показ второго спектакля отменяют. В надежде отстоять балет, прима вместе с Щедриным отправились к Екатерине Фурцевой, однако министр была непреклонна: «Это большая неудача, товарищи. Спектакль сырой. Сплошная эротика. Музыка оперы изуродована. Надо пересмотреть концепцию. У меня большие сомнения, можно ли балет доработать. Это чуждый нам путь…». Плисецкая обещала сократить любовное адажио и убрать поддержки, которые возмутили Фурцеву, Щедрин убеждал, что внезапная отмена спектакля неизбежно вызовет разговоры. В защиту постановки выступил и Шостакович: он позвонил в министерство и высоко оценил новую работу. Фурцева согласилась, но все-таки потребовала изменений: «Костюм поменяйте. Юбку наденьте. Прикройте, Майя, голые ляжки. Это сцена Большого театра, товарищи…». В самой постановке тоже пришлось пойти на уступки: финал любовного адажио скрыли от зрителей занавесом, пока оркестр доигрывал музыку.
Однако на этом борьба за «Кармен» на этом не закончилась. Когда постановку не разрешили включить в программу предстоящих гастролей в Канаде, Плисецкая решила, что без нее не поедет и сама: «Без „Кармен“ я в Канаду не поеду. Мое „Лебединое“ там уже трижды видели. Хочу новое показать». Неожиданный отказ не заставил чиновников изменить решение — Майя действительно в очередной раз осталась в Москве, но возвращаться к положению, в котором за нее решали, что танцевать, она уже не хотела — ради новой роли она была готова отказаться даже от заграничных поездок, о которых так мечтала прежде.
«Кармен» стала началом нового творческого этапа Плисецкой. В репертуаре один за другим появились «Анна Каренина», «Чайка», «Дама с собачкой» на музыку Щедрина. В этих спектаклях Плисецкая не только исполняла главные женские партии, но и работала над хореографией — теперь она могла воплощать свое видение героини и как балерина, и как постановщик. «Вторая часть моей жизни — его балеты. Они все драматические! Это то, к чему я стремилась всю свою жизнь», — вспоминала Майя Михайловна.
Новые возможности открыло и сотрудничество с Морисом Бежаром: сначала хореограф создал для нее «Айседору», а затем она исполнила партию Мелодии в его «Болеро». Всю свою творческую карьеру Майя Плисецкая жадно искала роли, в которых могла измениться сама — беречь найденный однажды сценический образ означало для нее так и не суметь раскрыть потенциал и талант в полной мере.
«Целью моей жизни всегда был танец. И эта цель достигнута»
В 1990 году Плисецкая покинула Большой театр, которому отдала почти полвека, однако прощание с труппой не означало прекращение сценической жизни. Майя продолжала выступать с концертными программами за рубежом, с воодушевлением принимала новые работы, которые хореографы создавали специально для нее. В 1991 году Плисецкая и Щедрин переехали в Мюнхен. Уже в 1992-м Майя Михайловна исполнила главную партию в «Безумной из Шайо» на музыку мужа в парижском театре «Эспас Пьер Карден», а к ее 70-летию Морис Бежар создал «Ave, Майя» — номер с веерами, который остался в ее концертном репертуаре и в последующие годы.
Постепенно на смену собственным выступлениям пришли новые занятия: прима давала мастер-классы и много писала. В 1994 году вышла ее книга «Я, Майя Плисецкая…», в которой она рассказала о семье, театре, любви и тяжелой доле, о которой за грациозными па и блеском славы часто забывали. Новая роль наставника балерину совсем не привлекала: «Тогда надо было бы сидеть на одном месте. А мне это скучно, я привыкла много ездить», — объясняла она в интервью к своему 85-летию. Но повод для поездок находился — концерты, на которых звучала музыка мужа.
Когда собственные выступления остались позади, его работа по-прежнему связывала ее с миром сцены: появлялись новые сочинения, знакомые произведения звучали в исполнении других музыкантов. «У Щедрина сейчас столько премьер, и старые сочинения в новом исполнении, и балеты, симфонии, оперы. Вы знаете, ради этого стоит жить», — теперь не только он следил за триумфом Плисецкой, но и она наблюдала за тем, как живет наследие Родиона Константиновича (читайте также: Любовь на пуантах: 5 самых красивых пар российского балета).
Майя Плисецкая умерла 2 мая 2015 года в Мюнхене, не дожив до своего 90-летия всего полгода. В совместном завещании балерина и композитор выразили последнюю просьбу: «Тела наши после смерти сжечь, и когда настанет печальный час ухода из жизни того из нас, кто прожил дольше, или в случае нашей одновременной смерти, оба наши праха соединить воедино и развеять над Россией».

